Идеального расследования не бывает. Пять мест, где обычно ломается

В прошлой статье я написал, как надо: сузить круг, ничего не объявлять, сохранить следы, никого не трогать. Всё правильно. Только давайте сразу договоримся: так, как я там написал, бывает редко.

Обычно ко мне звонят не в первый час. Звонят на второй неделе, когда уже поговорили с половиной отдела, кому-то уже сказали в лицо, что подозревают, и теперь не понимают, почему всё встало.

И это нормально. У человека украли. Он не следователь, у него магазин или склад, и он делал то, что делают все.

Дальше — пять мест, где расследование обычно ломается. Не для того, чтобы вы себя поругали. Для того, чтобы понимать, что уже потрачено, а с чем ещё можно работать.

1. Есть подозреваемый, но нет предмета

Начну с самого частого. Каждое второе расследование, которое мне приносят, выглядит так: есть недостача, есть один человек, которого уже подозревают, и просьба — проверить его на причастность.

Не «проверьте версию, что деньги ушли через возвраты». Не «проверьте, мог ли кто-то ещё попасть на склад после шести». А «проверьте Петрова».

Скажу прямо: убедить руководителя, что сначала нужно нормально разобраться, а уже потом решать, кого проверять, — самая тяжёлая часть моей работы. Получается не всегда. Человек уже всё для себя решил, ему нужно подтверждение, а я предлагаю начать сначала — это выглядит как лишние деньги и лишнее время.

Чем это плохо. Как только назначен подозреваемый, любой факт читается через него. Петров задержался — подозрительно. Ушёл вовремя — слишком спокоен. Нервничает — виноват. Не нервничает — наглый. Это не глупость, так устроено внимание: искать подтверждение своей догадке легко, искать опровержение — почти невозможно.

Что с этим делать. Сформулируйте письменно, одной фразой, что вы проверяете. Если в фразе есть фамилия и нет события — предмета у вас пока нет. Это не значит, что Петров ни при чём. Это значит, что проверять пока нечего.

2. Знающих больше, чем проверяемых

В прошлый раз я писал: каждый, кто узнал, — минус один свидетель и плюс один канал утечки. Через неделю это выглядит так.

Подключили безопасника. Безопасник позвал знакомого в IT — посмотреть логи. Бухгалтер взяла в помощь вторую, иначе не успевала. Кто-то позвал юриста, юрист — помощника. В итоге о пропаже знают восемь человек, а проверяют троих.

Чем это плохо. Уходят детали. Сумма, вид, обстоятельства — то, что должен знать только причастный, — к этому моменту гуляет по офису. Тот самый ключ, на котором держалось дело с водителем из первой статьи, больше не работает: детали знают все.

И второе, что недооценивают. Расследование становится событием внутри компании. Появляются болельщики, версии, обиженные. Люди начинают рассказывать не о том, что видели, а о том, кого не любят.

Что с этим делать. Посчитайте два числа: сколько человек знает и сколько вы проверяете. Если знающих больше — вы уже не расследуете, вы участвуете в обсуждении.

3. Ответ уже есть, осталось оформить

Место неудобное, потому что изнутри оно не видно совсем. Человек уверен, что расследует.

Проверяется одним вопросом. Задайте его себе вслух: если окажется, что он не при чём, — вы это примете?

Если сразу возникает «ну значит, проверка плохая» или «значит, обманул» — вы не расследуете. Вы собираете обоснование под решение, которое уже приняли. Это обычное человеческое состояние, особенно когда украли у вас лично. Просто не надо называть это расследованием.

Ко мне это приходит в узнаваемом виде: просят не проверить, а подтвердить. Иногда прямым текстом. Приходится объяснять, что так метод не работает: я проверяю версию, и результат может быть любым. Если нужен заранее известный ответ — это не ко мне и ни к кому.

Отдельно скажу про недоверие к результату, это другое. В деле с водителем владелица результату не поверила и попросила проверить остальных — второго водителя, охрану, домашний персонал. Это нормально. Она не отбросила результат, она его перепроверила. Разница простая: готовы проверять дальше — это сомнение; готовы только переспрашивать, пока не услышите нужное, — это уже не про поиск правды.

Что с этим делать. Назовите вслух версию, при которой ваш подозреваемый ни при чём. Если ни одной не складывается — дело не в нём, дело в вас.

4. Срок поставила эмоция

«Разобраться до конца недели». «К совету директоров в четверг». «Чтобы к отпуску всё закрыть».

Понятно, откуда это берётся. Неизвестность выматывает сильнее плохой новости, и хочется, чтобы кончилось. Но у расследования, поставленного под дату, есть свойство: к дате оно что-нибудь выдаст. Не обязательно правду — просто результат, который можно предъявить.

Что происходит на практике. Под срок сужают круг: проверяют троих вместо семерых, потому что семерых не успеть. Под срок слабый вывод принимают за достаточный. Под срок виновным назначают того, кто хуже держался, — а хуже всех держится, как я писал в прошлый раз, тревожный невиновный, а не спокойный причастный.

И почти всегда под срок закрывают эпизод, не разобравшись, был ли он единственным. В деле с портфелем главным оказалось как раз то, что случай был не первым. Это выясняется не быстро.

Что с этим делать. Спросите, откуда взялась дата. Если из вашего календаря, а не из объёма работы — она не про расследование.

5. Никто не пишет, что когда было

Место скучное, поэтому его вообще не считают за проблему. А оно решает больше остальных.

Через две недели никто в компании не скажет точно: кто первым назвал сумму; в какой день бухгалтер сказала про расхождение, а в какой — про конкретный документ; когда кладовщик узнал, что идёт проверка. Всё это было, всё это помнили, и всё перемешалось.

Чем это плохо. Знание деталей — мой главный рабочий инструмент. Но чтобы он работал, надо знать не только что человек знает, а когда он это узнал и от кого. Без этого фраза «он знал сумму» не стоит ничего: может, знал, потому что взял, а может — потому что позавчера услышал в курилке от юриста.

Восстановить потом почти нельзя. Память достраивается сама, и человек при этом не врёт — он правда так помнит. Строчка, записанная в тот же день — «14:20, бухгалтер сказала о недостаче, рядом был заместитель», — через месяц стоит дороже трёх часов воспоминаний.

Что с этим делать. Откройте то, что у вас есть по делу. Если там нет дат и времени — у вас пока не дело, а впечатление.

Если узнали себя в трёх пунктах

Значит, у вас обычное расследование. Я не преувеличиваю: два-три пункта из пяти — то, с чем я сталкиваюсь чаще всего, и работа после этого не заканчивается. Она просто становится дольше и аккуратнее.

Что ещё можно сделать.

Вернуть предмет. Не «кто», а «что произошло» — письменно, одной фразой. Не складывается — значит, сначала фактура: как устроен процесс, у кого был доступ, что показывают документы за период.

Закрыть список знающих. Тех, кто уже знает, обратно не вернёшь. Но список можно закрыть сегодня и больше никого не добавлять, включая тех, кто «поможет».

Начать хронологию задним числом. Отдельно то, что помните точно, отдельно — в чём не уверены. Смешаете — документ можно выбрасывать.

Признать вслух, что вы уже решили. Хотя бы себе. Тому, кто назначил виновного, лучше не вести опросы самому. Не потому что он плохой человек. Просто мы не слышим того, что мешает нашей версии, — это не лечится усилием воли.

Где здесь полиграф

Раз это пишет полиграфолог, скажу прямо, чтобы не было лишних ожиданий.

Ни одно из пяти мест полиграфом не чинится. Он не восстановит хронологию, не вернёт разошедшиеся детали и не уберёт то, что вы уже всё решили. На заказчика, который решил заранее, метод реагирует плохо: вопросы начинают формулироваться под нужный ответ.

Что он делает — проверяет конкретную версию, когда есть предмет: эпизод, период, обстоятельства. Поэтому первый пункт в списке первый. Без предмета проверять нечего, и тот, кто берётся «посмотреть всех вообще», продаёт вам не результат.

И повторю то, что говорил в прошлый раз: чем больше пунктов из списка уже сработало, тем дольше и сложнее любая дальнейшая работа — с полиграфом или без. Не безнадёжнее. Дороже.

Пять вопросов себе

1. Что я проверяю — событие или человека?
2. Кого больше: тех, кто знает, или тех, кого проверяю?
3. Если результат будет «не он» — я его приму?
4. Откуда взялся срок: из объёма работы или из моего календаря?
5. Есть ли у меня записанные даты и время — или только память?

Три неудобных ответа — повод притормозить и пересобрать, а не ускоряться.

Про первые сутки я писал, что почти всё, что руководитель делает по интуиции, работает против него. Со второй неделей то же самое, только тише. Расследование не разваливается громко — оно незаметно превращается в поиск подтверждений тому, во что вы уже поверили. Изнутри это выглядит как работа.

Если узнали свою ситуацию — не додавливайте сами. Позовите специалиста, пока есть с чем работать.