Что полиграф может и чего не может

Разговоры с заказчиками начинаются с ожиданий, и за двадцать лет я выучил оба их полюса. Одни ждут чуда: приедет специалист с прибором, подключит датчики и через час назовёт фамилию. Другие, наоборот, уверены, что «полиграф давно научились обманывать» и вся процедура — театр для отчётности. Оба представления далеки от действительности, и оба мешают делу: первое заканчивается разочарованием, второе — тем, что к специалисту обращаются позже, чем стоило бы.

Поэтому расскажу по порядку, что метод умеет на самом деле, при каких условиях он это умеет и где проходят его настоящие границы. Они существуют — но лежат не там, где их обычно ищут.

Может: проверить причастность к конкретному событию

Начну с главного умения, потому что вокруг него больше всего недоразумений.

Полиграф не измеряет порядочность и не отвечает на вопрос «что это за человек». Он отвечает на вопросы о событии: происходило ли оно, знает ли о нём проверяемый, участвовал ли. Поэтому запрос «проверьте весь отдел на честность» в исходном виде — ещё не задача. Задачей он становится после того, как мы вместе с заказчиком приводим его к событию: пропала такая-то сумма в такой-то период, доступ имели столько-то человек, проверяем причастность.

Чаще всего ко мне приходят даже не с событием, а с фамилией: «проверьте Петрова». Я берусь и за такие запросы — причастность человека к событию проверяема независимо от того, как заказчик сформулировал задачу вначале. Просто первым шагом работы становится восстановление самого события: что именно произошло, когда, при каких обстоятельствах. Без этого шага проверять нечего; с ним запрос «про Петрова» превращается в нормальную задачу, у которой, замечу, может оказаться ответ «Петров ни при чём».

Может: работать и тогда, когда о происшествии знают все

Об этом стоит сказать подробно, потому что здесь ошибаются даже те, кто про метод читал.

Есть известный механизм: непричастный не знает деталей происшествия, причастный — знает. В деле, о котором я рассказывал в первой статье, владелица поручила доверенному водителю забрать долг, и никто, кроме него, не знал ни суммы, ни того, как выглядели деньги — перетянутые резинками, в конверте. На этом знании проверка и строилась.

Отсюда часто делают вывод: если подробности разошлись по компании — а к моменту обращения к специалисту они разошлись почти всегда, — то проверять уже поздно. Вывод неверен. Разглашение закрывает один инструмент, но не метод: для ситуации, когда осведомлены все, существуют другие методики, построенные не на знании деталей, а на ином принципе.

Одна из них имеет к нашему центру прямое отношение. Социально-личностный опросник, известный в профессиональной литературе как СЛОГ, создал мой отец — Борис Илалович Гусейнов, основатель центра, один из родоначальников полиграфных исследований в СССР и учредитель Ассоциации полиграфологов. Методика выстроена так, что значимость вопроса определяет не специалист заранее, а сам обследуемый — его сознание и личностные особенности. Ей не нужна сохранность тайны, и потому она работает ровно там, где «классика» теряет опору: все всё знают, а причастность установить надо. Я работаю по ней и сегодня.

Раннее обращение по-прежнему выгоднее — работа короче и дешевле. Но между «выгоднее раньше» и «поздно бесполезно» — большая разница, и вторая формулировка попросту неверна.

Может: различать «брал» и «знает, кто брал»

Возможность, о которой заказчики не догадываются, а она нередко решает дело.

Контейнер пересёк границу с целыми, невскрытыми пломбами — а груза не хватало. Водитель заявил о непричастности, и проверка это подтвердила: выгоды он не получал, к краже отношения не имел. Но на другой вопрос — знает ли он тех, кто это сделал, — реакция была отчётливой.

Дальше выяснилось, что ему предлагали за вознаграждение переставить машину на стоянке. Он отказался — тогда последовали угрозы; испугавшись, он машину переставил, денег не взял и никому ничего не сказал. Ночью контейнер подцепили краном за угол, приподняли — на контейнерах старого типа при перекосе дверь выходит из петли, — забрали сорок процентов груза и вернули дверь на место. Пломбы остались нетронутыми.

Если бы вопрос стоял только «брал ли ты», дело закрыли бы с чистым результатом — человек действительно не брал. Раздельная постановка вопросов вскрыла всю схему. Попутно этот случай показывает вещь, которую я считаю одной из самых важных в профессии: самая частая форма внутреннего участия — не корысть, а молчание из страха. Его не находят, если ищут только выгодоприобретателя.

Не может: заменить управленческое решение

Теперь о границах — и первая из них проходит не по методу, а по кабинету руководителя.

В ювелирном магазине после первой пропажи оштрафовали всех. Сотрудник, не имевший к пропаже отношения, счёл справедливым компенсировать себе штраф — взял изделие; за ним потянулись другие, и когда спустя время из витрины исчезла золотая цепочка, брали уже привычно, а взяла доверенная управляющая. Проверка указала виновную — но причину, по которой в этом магазине стали брать, никакая проверка устранить не могла: причина была не в людях, а в решении, принятом после первого эпизода.

Полиграф устанавливает, что произошло. Что с этим делать — увольнять или разбираться в устройстве работы, наказывать или перестраивать вход — решает руководитель, и цена этих решений нередко выше самой пропажи. Об этом я подробно писал в предыдущей статье серии, здесь лишь зафиксирую границу: метод даёт знание, а не избавляет от решений.

Не может: выдать заранее известный ответ

Случается, от меня ждут не проверки, а подтверждения — иногда об этом говорят прямым текстом. Здесь порядок у меня один: перед началом работы я предупреждаю заказчика, что проверка будет объективной и результат может оказаться любым, в том числе неудобным. Дальше работаю так, как сказал.

С недоверием к результату сталкиваюсь регулярно и отношусь к нему спокойно — это нормальная человеческая стадия, особенно когда речь о многолетнем доверенном сотруднике. В истории с цепочкой хозяин магазина не поверил заключению и три дня звонил с просьбой его изменить: управляющая клялась в невиновности так, что не верить ей казалось невозможным. На пятый день он позвонил сам — они с начальником службы безопасности сутки просматривали записи камер и нашли момент: цепочка не возвращается на витрину, а уходит в сумку.

Эта история точно показывает и место результата проверки. Заключение — вероятностная оценка и основание для дальнейшей работы: проверять факты, смотреть записи, задавать вопросы. Окончательную точку в том деле поставили камеры. Специалист, который обещает вам стопроцентную точность и «готовый приговор», мягко говоря, лукавит, то есть говорит то, что хотел бы услышать инициатор проверки.

Не может: работать с человеком не в рабочем состоянии

Вот единственная ситуация, в которой я действительно говорю «не сегодня».

Сильная усталость, болезнь, признание в употреблении алкоголя, наркотиков или препаратов, влияющих на реакции, — с этим проверка не проводится. Сюда же относится состояние, когда человека трясёт от волнения и привести его в рабочее состояние не удаётся. Оговорюсь: удаётся практически всегда — работа с тревожным человеком входит в профессию, и о том, почему честные люди боятся проверки, я подробно писал раньше. Но за годы практики несколько раз я проверку переносил именно по состоянию.

Заметьте: это не отказ от задачи, а перенос. Состояние меняется — исследование проводится позже. И само собой разумеющееся условие любой проверки: она проходит добровольно, с письменного согласия. Отказ от проверки — право человека, и сам по себе он не доказывает ничего.

Что метод делает на самом деле

Закончу тем, ради чего писал весь текст.

Устойчивое представление о профессии таково: полиграфолога зовут найти виноватого. По моей практике самый важный результат проверки — противоположный: с людей снимаются подозрения.

Для руководителя из этого следует практический вывод. Проверка — не столько способ найти виновного, сколько единственный известный мне способ обоснованно перестать подозревать своих. Неснятое подозрение никуда не исчезает: оно оседает в отношениях, и человек, которого молча подозревают, через полгода уходит сам — а вы так и не узнаёте, было ли за что.

Прежде чем звонить специалисту — любому, не обязательно мне, — полезно ответить себе на четыре вопроса. Что я хочу прояснить: событие или человека? Кто уже знает подробности? Если результат окажется «не он» — приму ли я его? И что я изменю в компании после проверки, кем бы ни оказался причастный? Последний вопрос самый важный, и его почти никто себе не задаёт.

Первые сутки после пропажи я разбирал в начале серии, ошибки второй недели — следом, цену решений после расследования — в прошлой статье. Эта — о самом инструменте. Если коротко: полиграф внутри расследования может заметно больше, чем о нём думают скептики, и заметно иное, чем ждут от него романтики. А то, чего он не может, — не слабость метода: это просто чужая работа. Ваша.